здесь надежно зарыта смертьЯ смотрю в замусоленное зеркало на свое собственное отражение и пытаюсь узнать себя. По бледной коже стекают мутные, розовато-красные капли воды, дыхание сбилось, дрожит, словно с трудом проникая в грудную клетку. Темно-карие глаза всматриваются в это чертово зеркало, рыщут взглядом по заострившимся чертам лица. Ищу человека. Я ищу в себе человека. Сглатываю судорожно, опуская взгляд на кровавые разводы, покрывающие глянцево-белый фаянс раковины. Из глубины прокуренной глотки вырывается сухое, едва слышное рыдание, когда я дрожащими пальцами закрываю кран с холодной водой и на всю открываю кран с кипятком, чтобы без заминки подставить под раскаленные струи сложенные лодочкой дрожащие пальцы. Чувствую, как эта дрожь передается мне изнутри - я дрожу внутри, как будто меня колотит страшный озноб. Кипяток обжигает пальцы, но я не чувствую боли, только глаза застилают соленые слёзы. Хочу смыть с ладоней кровь, но разве это поможет? Ищу человека.
меня сделает чище водаСнова поднимаю взгляд на свое отражение, замечая в нем свою широкую и безотчетную улыбку - белые зубы сверкают в свете холодной лампы так, слово это были и не зубы вовсе, а кусочки свежераскроенного черепа. Резкий выдох смешка вырывается изо рта контрастно прохладным потоком, и я вспоминаю, что держу руки под кипятком. Закрываю воду, смотрю не без удовольствия в запотевшее зеркало все с той же улыбкой. Мертвенно бледное лицо покрыто мелкими брызгами крови. Тугой узел, в который все это время были туго стянуты мои кишки, наконец, ослаб. Ртом делаю глубокий вдох, наслаждаясь им, словно много лет я вовсе не дышал. Спертый воздух в заброшенной квартире казался мне сейчас самым вкусным и самым приятным на свете. Теперь я свободен. Думать о последствиях я буду завтра. Опускаю взгляд на покрасневшие ладони, на которых уже вздувались мелкие волдыри, на кровь, сочившуюся из обожженных ссадин на костяшках пальцев, смешивающуюся с каплями воды и превращаясь во что-то розовато-мутное, снова пачкая раковину. Я смотрю на эти сбитые в кровь костяшки пальцев, дрожащие от болевого шока. Есть ли теперь смысл искать в себе человека? Ведь я убил его, а не передал в руки властей. Он был чудовищем, и я убил его. Кажется, сегодня и я сам стал чудовищем. Пальцы, стремительно опухающие от боли, скользят по застегнутой на все пуговицы свободной рубашке в жалкой попытке ее расстегнуть. Нужно принять душ и лечь спать. Думать я буду завтра.
я не слепец, а храбрец (подлец)Сидя за своим рабочим столом в опенспейсе, смотрю на экран ноутбука, беспорядочно обклеенного наклейками, сведя к переносице брови и всем своим видом выражая напряжение. Пальцы на тачпаде едва заметно подрагивают, новостная статья, которую я так пристально изучаю уже час, выучена мной наизусть. Сердце бьется как бешеное, когда я в очередной раз читаю фразу «вчера был задержан подозреваемый по делу об убийстве N., сейчас он находится в одном из участков в ожидании допроса». Боже. Мне становится тошно от себя настолько, что на языке появляется горький привкус желчи. Именно по моей анонимной наводке был арестован этот парень, который совсем недавно вернулся в страну. Понимаю, я мог нарушить его грандиозные планы на счастливую и долгую жизнь, но моя жизнь мне - очень внезапно - тоже стала дорога. Я столько лет потратил на то, чтобы полностью расследовать громкое дело о секте, одним из основателей которой был мой отец, что просто не мог все бросить. Возможно, если я не струшу после - то признаюсь. Но сейчас... Нет, сейчас не время.
чутье проведет сквозь мрак (дурак)А когда? Стоит ли мне помочь ему теперь, чтобы отвести от себя подозрения? Или я должен нападать на него, так как именно он убил моего сводного брата, о существовании которого я узнал совсем недавно и так быстро потерял, даже не успев толком узнать? Боже, что мне теперь делать? Как ведут себя убийцы, насколько сильно на самом деле их действия отличаются от действий тех, кого можно назвать невиновными? А можно ли? Молочная пелена перед глазами становится еще плотнее, я углубляюсь в мысли о социальной справедливости и, пытаясь оправдать себя размышлениями о коллективной ответственности, пытаюсь сбросить свою с худых плеч. Бог? Какой нахуй бог.
я собой прикрою своих (беги)В бога я, конечно, не верил, но сейчас, пялясь в монитор уже продолжительное время, внезапно понял, что, кажется, остался в полном одиночестве, и у меня нет того универсального мещанского фундамента в виде веры во что-то потустороннее, чтобы были силы жить и легче воспринимать тяготы, у меня нет околоинтеллигентской эфемерной миссии, которая придавала бы смысл моему существованию, делала бы мою работу не просто интересной или полезной кому-то, но делала бы ее важной для меня самого. Из груди вырвался хриплый негромкий вздох.
утони, я тебя спасуНервно топая по полу носком кроссовка, я сидел, опустив подбородок на сложенные в замок ладони, то и дело прикусывая саднящую, еще не зажившую ранку от ожога на указательном пальце и не остановился, даже когда на языке почувствовал неприятный, ржавый привкус крови. Последние пару недель мне казалось, что я чувствую его постоянно. Интересно, это правда вкус моей крови? Или все-таки его? От осознания собственной трусости, растерявший последние остатки достоинства, я тянусь к мобильнику, чтобы позвонить одному из своих информаторов в диспетчерской службе департамента полиции Чикаго.
выловлю на блеснуНовость была свежей, но неизвестно, когда именно задержали этого парня. Мне нужны были детали. В конце концов удалось выяснить, что вторые сутки ареста должны были истечь завтрашним утром. Если к десяти утра полиция не предъявит мистеру Кросби обвинение, то он будет отпущен на свободу. Но очистит ли это его репутацию? Я почти ухмыляюсь тому, сколько теперь в моих руках рычагов давления на этого скромного простака. Почему-то в моих мыслях он был именно таким. Эдакий тихоня, у которого подтекает чердак, и это идеально подходило мне, когда я выяснил, что у N. был с ним конфликт, дошедший до заявления в полицию. Проблемы с агрессией, идеальный мотив, отсутствие алиби. Разве это не самая благодатная почва для обвинений? 
человек или змея?Подношу сигарету к губам, стоя поодаль от входа в участок на углу восемнадцатой и юг-стейт стрит. От нечего делать, вышагиваю по черным плитам, выложенным в шахматном порядке вместе с белыми - не слишком ли вычурный тротуар для подобного учреждения? Намеренно стараюсь не наступать на белые, ставя стопу диагонально, чтобы она поместилась в компактный грязно-черный квадрат, чей матовый дымный оттенок - я решил - оказался мне по душе. Вдоль всей улицы стояли полицейские Форды, и это напрягало, заставляя сознание полниться тревожными мыслями. Пальцами скользнув по шершавому стволу недоразвитого деревца, наклоняюсь, чтобы выбросить в урну недокуренную сигарету.
тебе кажется нужен я (хозяин)Наконец, из прозрачных стеклянных дверей недавно отремонтированного участка вывалился именно тот, когда я так долго ждал. Уголки губ невольно поползли наверх, и замерли, не успев превратиться даже в подобие улыбки. Серьезнее, Андерсон, соберись. Машу, привлекая внимание парня, хмуро копавшегося в бумажном пакете с личными вещами, которые вернули ему после того, как выпустили из клетки. Он смотрит на меня с подозрением, и поэтому я, словно желая оправдать это небезосновательное чувство, произношу, даже не поздоровавшись:
- Хочу расследовать твое дело и написать о нем статью. Если поможешь, докажу, что ты не при чем.

Знаете, говорят, что убить спящего — это самое простое, что может быть в нашей профессии. "Как усыпить собаку — хлоп и всё", — так обычно выражается Джейк, как будто у него докторская по эвтаназии. Ну-ну. Интересно, скольких собак этот аллергик вообще видел вблизи, не говоря уж об их усыплении.

А я? Я вообще пришёл в это дерьмо по ошибке. Серьёзно. Всё началось с того, что я должен был просто привезти тяжёленький чемодан из пункта А в пункт Б. Ни тела, ни крови. Даже документов никаких не надо было. Но потом оказалось, что в пункте Б всё пошло по пизде, чемодан — вовсе не чемодан, а Джейк — не просто попутчик, а мой новый "коллега". И вот уже три года я то вытираю кровь с обуви, то притворяюсь сантехником, хотя в душе, если честно, я больше по бухгалтерии.

Так вот. Стоим мы, значит, над этим бедным ублюдком — наследником "Харгрейв Индастриз" или как там её. Говорят, его папаша владеет половиной города, а ещё третью всего, что в этом городе начинает шевелиться после полуночи. Лежит себе на огромной кровати, на подушке вроде тех, что рекламируют в аэропортах — "анатомические", типа храп был премиум-класса. На лбу у него бинтик — будто кто-то до нас уже попытался, но передумал. Или не решился. Или решил, но промахнулся.

Джейк держит подушку как бейсбольную биту. Я — с ножом, который блестит в тусклом свете ночника. Мы прям как в рекламе на НТВ в 2006 году. И вот вроде бы всё просто. Один удар. Один удушающий. И всё.

А не идёт. Ни у кого.

Атмосфера… ну, так себе. Я больше нервничал, когда в детстве мамке оценки показывал. Тут же — взрослый мужик с подушкой, второй — с ножом, и оба ведут себя как дети, застуканные за попыткой вытащить торт из холодильника в три ночи.

— Ну, давай, — шепчет Джейк. — Ты ближе.

О да, аргумент века.

— И что? — шепчу в ответ. — Это ты говорил, что "пора подняться на новый уровень", киллер хренов.

— Так у тебя руки тоньше — меньше следов будет.

— Ты серьёзно сейчас? — спрашиваю, чувствуя, как нож начинает потеть вместе со мной.

Он, блин, реально это сказал. "Руки тоньше". Будто мы не человека убивать пришли, а визитку дурки из-под дивана доставать.

Постояли. Я слышу, как часы на стене тикают, как седеют волосы на голове Джейка, как наследничек сопит в обе дырочки. Спокойно, размеренно.

И тут я понимаю, что мне страшно. Не в смысле "ужас-ужас", а так, по-человечески. Потому что я не просто не хочу его убивать — я не хочу делать ничего из того, что мы с Джейком делаем. В голове всплывает чья-то фраза, вычитанная когда-то: "Каждый раз, когда ты совершаешь зло, ты...". Бля, не помню. Мы в дерьме. Прямо по локоть.

— Ну, может, ты хотя бы… просто навалишься? — шепчет Джейк.

— На кого?

— На него, блин. А я подушку. И всё.

— Не знаю, чувак. Мне это как-то… не по душе.

— Да ты вообще когда в последний раз что-то сделал по душе?

Я молчу. Потому что он, сука, прав. Последний раз, когда я делал что-то "по душе", это был тост с арахисовой пастой, и то я его сжёг.

Смотрю на этого типа. На его шелковую пижаму. На белоснежные простыни, словно специально выбеленные так, чтобы ярче на них выглядела кровь. А мне всё равно страшно. И немного смешно. Потому что мы, два взрослых человека с оружием, стоим как два дебила над спящим принцем, и никто не хочет быть первым.

Убей спящего, говорили они. Будет просто, говорили они.

Да уж.